Joomla 1.5 Template By Youjoomla.com

Священник Иоанн Охлобыстин запрещен в священнослужении. Эта новость в начале недели появилась на официальном интернет-портале Московского Патриархата, перекочевала на новостные сайты ведущих информагентств, чем вызвала массу комментариев, в том числе и самого Охлобыстина, назвавшего это решение «бесконечно печальным и справедливым». В течение нескольких лет ему удавалось совмещать профессию, не отвечающую церковным канонам, со служением священника. Следует отметить, что последние годы священник периодически подвергался критике как за то, что играет на сцене, так и за то, что одновременно служит в храме.

О сложной духовной коллизии, существующей в жизни актера и священника, о способах преодоления этой антиномии журналисты Антон Курилович и Мария Ермаченко беседовали с Иваном Охлобыстиным еще до решения Патриарха Кирилла, запретившего отцу Иоанну совершать богослужения и носить рясу.

– О вас много говорят, причем все говорят по-разному. Что бы вы сами могли о себе сказать буквально в двух словах?

– В двух словах о себе можно только наврать.

– Ну почему… Когда мы такой вопрос задали известному миссионеру иеромонаху Димитрию (Першину), он сослался на мифологию Джона Толкиена и заявил, что он хоббит …

– В таком случае, я из гоблинов. На эльфа я не тяну, на орка тоже – не так кровожаден, а вот гоблины… Почему бы и нет, ведь они очень семейственные, судя по Толкиену. Что касается моих вкусов, то стилевое направление у меня – панк, кибер-панк. Я вырос в этом, начал формироваться как личность. Мне кажется, этот стиль наиболее оптимален в современной российской действительности.

– Как случилось, что вы – известный актер, сценарист, медийная личность, как сейчас принято говорить, вдруг обратились к вере и стали священником?

– Это далеко не сразу произошло, и, наверное, можно сказать, что началось все с того, что я познакомился со своей будущей женой Оксаной, я понял, что ее люблю, понял, что хочу иметь семью. Это вообще мой путь, я всегда мечтал проснуться в субботнее утро и пойти кататься на лыжах с детьми. И вот я предложил Оксане руку и сердце, она согласилась, мы повенчались, и у нас через девять месяцев родилась Анфиса. Вот такая очень правильная, хрестоматийная история. Хотя я этого не заслуживал, но так судил Господь. Я видел, что творится вокруг, а времена были шумные, и я думал, что может сохранить семью, что может стать базисом для семьи, и только один ответ у меня появился: Церковь. В тот момент я познакомился с отцом Владимиром Волгиным, мы стали к нему ходить, воцерковляться. Пять лет мы все это изучали, при этом я продолжал заниматься кино, работал в журнале «Столица». И вот однажды мои друзья попросили отвезти митрополита Среднеазиатского Владимира в Софрино. Я согласился с радостью, и вот мы едем, и вдруг у меня лопается колесо. Машина кренится, я выхожу из нее и думаю: «Какой кошмар!» Лезу за запаской, а ее нет… Мы уже в 30 километрах от Москвы, делать нечего – остается звонить в службу эвакуации и ждать. Начал извиняться перед владыкой, а он меня спрашивает: «А ты в шахматы играешь?» И достает шахматы… А я играю, и очень хорошо, у меня кандидатский уровень. Но при этом моем высоком уровне игры владыка четыре раза душит меня на эндшпилях. Восхищение мое достигло предела. За игрой мы разговорились, обсудили множество тем, вплоть до спортивных. И в финале разговора он мне говорит, что надо мне, мол, быть попом. Я даже не знал, что ответить. С такой репутацией, как у меня, трудно было представить такой путь. Я понимал тогда, что это не мое, что священник должен быть авторитетным, как Владимир Волгин, как Димитрий Смирнов. Сталь, кремень. Во мне ничего такого не было. Но это было то предложение, от которого нормальный христианин отказаться не может. И я не нашел ничего, что дало бы мне повод отказаться. После этого разговора я приехал домой и обо всем рассказал жене. О том, что владыка пообещал сделать меня диаконом, а потом священником. А послезавтра мне надо было быть у митрополита в резиденции в Ташкенте. Оксана задумалась ненадолго, потом произнесла: «Надо забрать большой чемодан у Марины… » Для нее было все решено сразу. И вот я приехал, и в Рождество меня рукоположили. Тому будет девять лет.

– Какие у вас были ощущения после рукоположения? Как складывались отношения с собратьями по служению и с прихожанами?

– Эйфория. Милые люди меня окружали. Старшие собратья священнослужители стали учить нюансам служебного поведения, все вместе из меня слепили священника, потом на исповеди стали ставить. Это был период, когда в Узбекистане русским стало как-то некомфортно, и все больше людей стало собираться вокруг Церкви. Жарко, сорок градусов в тени… И все воспринималось на ура, было ощущение подлинной сплоченности людей. Прошло семь месяцев… План был таков: там рукоположат, научат, а потом я приеду в Москву и буду служить на Среднеазиатском подворье, но планы изменились, и там стал служить другой священник. Владыка мне сказал, чтобы я все равно возвращался, и выдал мне бумагу о выходе за штат с правом служения. Я приехал в Москву и пришел к Димитрию Смирнову и стал у него служить… Через некоторое время случилось так, что меня познакомили с Патриархом Алексием II. Потом мы с ним общались в связи с тем, что я писал сценарий для фильма, и он мне рассказывал, что творилось в Прибалтике во время оккупации…

– Этот фильм был посвящен детству будущего Патриарха?

– Не совсем. Фильм назывался «Там, где Восток». О мальчике, у которого папа стал священником во время войны… Пришли немцы и начали заигрывать с русским духовенством, пытаясь перетянуть его на свою сторону. Духовенство это предложение не поддержало и само перешло на сторону Сопротивления… Тогда разрешали священникам ездить по концлагерям, причащать и исповедовать заключенных… Отец Михаил – это собирательный образ такого священника… В фильме рассказывается о мальчике, который вот в такой среде помогает своему отцу заботиться о заключенных, причем он ездит на мотоцикле… Кстати, одна из первых фраз, которыми мы обменялись с Патриархом, был вопрос: «Это правда, что ты любишь мотоциклы?» Я ответил, что да, но мне нельзя. На что он сказал: «Я тоже люблю, но мне тоже нельзя». Дело в том, что будущий Патриарх в детстве очень мечтал о мотоцикле, а у его друга, живущего по соседству, был мотоцикл, на котором он давал Алексею по рижской трассе погонять…

– Как складывались ваши отношения с Патриархом Алексием?

– Очень хорошо. Однажды он спросил у меня, как реабилитировать образ священнослужителя в массовом сознании, потому что за годы советской власти было сделано все, чтобы этот образ был либо смешным, либо отрицательным. Я сказал, что сделал бы во всех семинариях курс медбрата, и каждый бы знал, что, когда он видит человека в рясе, на него можно рассчитывать в сложной ситуации. Это психологически верно, когда ты как бы под надзором. И человек в подряснике означал бы некую стабильность, ведь все мы болеем, и вот есть человек, который знает, что делать в сложной ситуации. Мы неоднократно говорили с Патриархом о литературе. Я его как-то спросил, какую бы книгу он взял с собой на необитаемый остров, причем только одну, если исключить Библию. Он сказал, что в этом случае «Сто лет одиночества» Маркеса. Из музыки он любил Вертинского. Вообще в Патриархе было то, что называется «аристократизмом духа».

Антон Курилович, Мария Ермаченко

, 17 февраля 2010 г.